Неточные совпадения
— А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость; я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение ее оскорбить; она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно,
о себе самого высокого
мнения.
Они возобновили разговор, шедший за обедом:
о свободе и занятиях женщин. Левин был согласен с
мнением Дарьи Александровны, что девушка, не вышедшая замуж, найдет
себе дело женское в семье. Он подтверждал это тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой, бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.
— Эка важность! Русский человек только тем и хорош, что он сам
о себе прескверного
мнения. Важно то, что дважды два четыре, а остальное все пустяки.
— А ты, — перебил Аркадий, — на
себя надеешься? Ты высокого
мнения о самом
себе?
— Когда я встречу человека, который не спасовал бы передо мною, — проговорил он с расстановкой, — тогда я изменю свое
мнение о самом
себе.
— А вот извольте выслушать. В начале вашего пребывания в доме моего брата, когда я еще не отказывал
себе в удовольствии беседовать с вами, мне случалось слышать ваши суждения
о многих предметах; но, сколько мне помнится, ни между нами, ни в моем присутствии речь никогда не заходила
о поединках,
о дуэли вообще. Позвольте узнать, какое ваше
мнение об этом предмете?
Он имел
о себе самое высокое
мнение; тщеславие его не знало границ, но он держался просто, глядел одобрительно, слушал снисходительно и так добродушно смеялся, что на первых порах мог даже прослыть за «чудного малого».
— А между тем, — продолжал он после небольшого молчания, — в молодости моей какие возбуждал я ожидания! Какое высокое
мнение я сам питал
о своей особе перед отъездом за границу, да и в первое время после возвращения! Ну, за границей я держал ухо востро, все особнячком пробирался, как оно и следует нашему брату, который все смекает
себе, смекает, а под конец, смотришь, — ни аза не смекнул!
Клим согласно кивнул головой. Когда он не мог сразу составить
себе мнения о человеке, он чувствовал этого человека опасным для
себя. Таких, опасных, людей становилось все больше, и среди них Лидия стояла ближе всех к нему. Эту близость он сейчас ощутил особенно ясно, и вдруг ему захотелось сказать ей
о себе все, не утаив ни одной мысли, сказать еще раз, что он ее любит, но не понимает и чего-то боится в ней. Встревоженный этим желанием, он встал и простился с нею.
Как везде, Самгин вел
себя в этой компании солидно, сдержанно, человеком, который, доброжелательно наблюдая, строго взвешивает все, что видит, слышит и, не смущаясь, не отвлекаясь противоречиями
мнений, углубленно занят оценкой фактов. Тагильский так и сказал
о нем Берендееву...
Клим Иванович Самгин был не настолько честолюбив, чтоб представить
себя одним из депутатов или даже лидером партии, но он вспомнил
мнение Лютова
о нем и, нимало не напрягая воображение, вполне ясно увидел
себя в ложе членов правительства.
Стародум. Оставя его, поехал я немедленно, куда звала меня должность. Многие случаи имел я отличать
себя. Раны мои доказывают, что я их и не пропускал. Доброе
мнение обо мне начальников и войска было лестною наградою службы моей, как вдруг получил я известие, что граф, прежний мой знакомец,
о котором я гнушался вспоминать, произведен чином, а обойден я, я, лежавший тогда от ран в тяжкой болезни. Такое неправосудие растерзало мое сердце, и я тотчас взял отставку.
Стародум. Льстец есть тварь, которая не только
о других, ниже
о себе хорошего
мнения не имеет. Все его стремление к тому, чтоб сперва ослепить ум у человека, а потом делать из него, что ему надобно. Он ночной вор, который сперва свечу погасит, а потом красть станет.
Мысль
о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку и слезы потекли по ее лицу. Напротив того, трудно описать мое восхищение. Мысль
о службе сливалась во мне с мыслями
о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал
себя офицером гвардии, что, по
мнению моему, было верхом благополучия человеческого.
— Вольтер в Бога верил, но, кажется, мало и, кажется, мало любил и человечество, — тихо, сдержанно и совершенно натурально произнес Алеша, как бы разговаривая с
себе равным по летам или даже со старшим летами человеком. Колю именно поразила эта как бы неуверенность Алеши в свое
мнение о Вольтере и что он как будто именно ему, маленькому Коле, отдает этот вопрос на решение.
Старый генерал и не позволял
себе думать
о таких делах, считая своим патриотическим, солдатским долгом не думать для того, чтобы не ослабеть в исполнении этих, по его
мнению, очень важных своих обязанностей.
Им надо было иметь
о себе высокое
мнение, чтобы быть в силах переносить то, что они переносили.
Несмотря на то, что Новодворов был очень уважаем всеми революционерами, несмотря на то, что он был очень учен и считался очень умным, Нехлюдов причислял его к тем революционерам, которые, будучи по нравственным своим качествам ниже среднего уровня, были гораздо ниже его. Умственные силы этого человека — его числитель — были большие; но
мнение его
о себе — его знаменатель — было несоизмеримо огромное и давно уже переросло его умственные силы.
Вы, профессор N (она назвала фамилию знакомого, через которого получен был адрес) и ваш товарищ, говоривший с ним
о вашем деле, знаете друг друга за людей достаточно чистых, чтобы вам можно было говорить между
собою о дружбе одного из вас с молодою девушкою, не компрометируя эту девушку во
мнении других двух.
— Мы все говорили обо мне, — начал Лопухов: — а ведь это очень нелюбезно с моей стороны, что я все говорил
о себе. Теперь я хочу быть любезным, — говорить
о вас! Вера Павловна. Знаете, я был
о вас еще гораздо худшего
мнения, чем вы обо мне. А теперь… ну, да это после. Но все-таки, я не умею отвечать
себе на одно. Отвечайте вы мне. Скоро будет ваша свадьба?
Но он действительно держал
себя так, как, по
мнению Марьи Алексевны, мог держать
себя только человек в ее собственном роде; ведь он молодой, бойкий человек, не запускал глаз за корсет очень хорошенькой девушки, не таскался за нею по следам, играл с Марьею Алексевною в карты без отговорок, не отзывался, что «лучше я посижу с Верою Павловною», рассуждал
о вещах в духе, который казался Марье Алексевне ее собственным духом; подобно ей, он говорил, что все на свете делается для выгоды, что, когда плут плутует, нечего тут приходить в азарт и вопиять
о принципах чести, которые следовало бы соблюдать этому плуту, что и сам плут вовсе не напрасно плут, а таким ему и надобно быть по его обстоятельствам, что не быть ему плутом, — не говоря уж
о том, что это невозможно, — было бы нелепо, просто сказать глупо с его стороны.
Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, не согласившись в определении «перехватывающего духа», принимали за обиды
мнения об «абсолютной личности и
о ее по
себе бытии».
Но, на беду инквизиции, первым членом был назначен московский комендант Стааль. Стааль — прямодушный воин, старый, храбрый генерал, разобрал дело и нашел, что оно состоит из двух обстоятельств, не имеющих ничего общего между
собой: из дела
о празднике, за который следует полицейски наказать, и из ареста людей, захваченных бог знает почему, которых вся видимая вина в каких-то полувысказанных
мнениях, за которые судить и трудно и смешно.
Привалов пробормотал что-то в ответ, а сам с удивлением рассматривал мизерную фигурку знаменитого узловского магната. Тот Ляховский, которого представлял
себе Привалов, куда-то исчез, а настоящий Ляховский превосходил все, что можно было ожидать, принимая во внимание все рассказы
о необыкновенной скупости Ляховского и его странностях. Есть люди, один вид которых разбивает вдребезги заочно составленное
о них
мнение, — Ляховский принадлежал к этому разряду людей, и не в свою пользу.
Но теперь другое дело: Хиония Алексеевна, по
мнению Агриппины Филипьевны, готова была вообразить
о себе бог знает что.
При этом он горячо высказал свое
мнение, что князя весьма странно и бог знает с чего назвали идиотом, что он думает
о нем совершенно напротив, и что, уж конечно, этот человек
себе на уме.
— Ваши бывшие интриги и ваши сношения — уж конечно, эта тема между нами неприлична, и даже было бы глупо с моей стороны; но я, именно за последнее время, за последние дни, несколько раз восклицал про
себя: что, если б вы любили хоть когда-нибудь эту женщину, хоть минутку? —
о, никогда бы вы не сделали такой страшной ошибки на ее счет в вашем
мнении о ней, как та, которая потом вышла!
О таких, как Дергачев, я вырвал у него раз заметку, «что они ниже всякой критики», но в то же время он странно прибавил, что «оставляет за
собою право не придавать своему
мнению никакого значения».
— Что, вы какого
мнения о сих разговорах? — спрашивал Розанов Белоярцева; но всегда уклончивый Белоярцев отвечал, что он художник и вне сферы чистого художества его ничто не занимает, — так с тем и отошел. Помада говорил, что «все это просто скотство»; косолапый маркиз делал ядовито-лукавые мины и изображал из
себя крайнее внимание, а Полинька Калистратова сказала, что «это, бог знает, что-то такое совсем неподобное».
На ночь Евгения Петровна уложила Лизу на диване за драпри в своей спальне и несколько раз пыталась добиться у нее откровенного
мнения о том, что она думает с
собой сделать, живя таким странным и непонятным для нее образом.
Одни решили, что она много
о себе думает; другие, что она ехидная-преехидная: все молчит да выслушивает; третьи даже считали ее на этом же основании интриганкой, а четвертые, наконец, не соглашаясь ни с одним из трех вышеприведенных
мнений, утверждали, что она просто дура и кокетка.
Составив
себе такое лестное
о нем
мнение, она вдруг услыхала от него высказанную им смело, беззастенчиво и откровенно мысль
о настоящем жизненном идеале, мысль с недавних пор появлявшуюся и у нее в уме, но которую она гнала от
себя, боялась не только высказать ее, но даже сознаться в ней самой
себе. Он же, этот недюжинный человек, высказывал ей прямо, открыто, как нечто вполне естественное, как свой всесторонне обдуманный жизненный принцип.
— Я хотела переговорить с тобой
о том, что держать эти деньги в казенных бумагах, по моему
мнению, крайне невыгодно. При настоящем настроении биржи, при настоящем развитии молодого в России частного банкового дела, акции этих банков, а также железных дорог представляют из
себя лучшие бумаги, особенно для помещения небольших капиталов. Хранить в наше время деньги в малопроцентных государственных бумагах — абсурд.
— Именно какое дело? — продолжал он. Если ты думаешь, что в наших отношениях не играет роль с моей стороны никакое чувство, если ты полагаешь, что мизерною подачкою в Москву ты купила меня, то поздравляю тебя с такою победою, а
себя с таким твоим лестным
мнением о моей особе.
Он всегда говорил таким ломаным, вычурным тоном, подражая, как он сам думал, гвардейской золотой молодежи. Он был
о себе высокого
мнения, считая
себя знатоком лошадей и женщин, прекрасным танцором и притом изящным, великосветским, но, несмотря на свои двадцать четыре года, уже пожившим и разочарованным человеком. Поэтому он всегда держал плечи картинно поднятыми кверху, скверно французил, ходил расслабленной походкой и, когда говорил, делал усталые, небрежные жесты.
В половине четвертого к Ромашову заехал полковой адъютант, поручик Федоровский. Это был высокий и, как выражались полковые дамы, представительный молодой человек с холодными глазами и с усами, продолженными до плеч густыми подусниками. Он держал
себя преувеличенно-вежливого строго-официально с младшими офицерами, ни с кем не дружил и был высокого
мнения о своем служебном положении. Ротные командиры в нем заискивали.
— Если вам угодно так думать
о себе, то это ваше дело, но я вовсе не имею такого дурного
мнения о своей собственной голове! — возражал, вспыхивая в лице, губернский предводитель.
— Мужу вы, может быть, не поверите, а про меня и сами такого же
мнения, как я думаю
о себе.
— Нет, я думаю, что прав не ты, а я, всегда говоривший тебе, что не следует ни создавать
себе мнения о людях, ни тем более действовать под впечатлением минуты, не обсудив всегда ранее обстоятельства дела, а между тем, ты, видимо, совершенно не излечим от этого крупного недостатка твоих мыслительных способностей.
Первый был вне
себя и грозил стереть Зыбина, погубившего его сестру, с лица земли. Петр Валерьянович любил Мери, как называл он сестру, но поступок ее с матерью был, по его
мнению, таков, что он, по приезде в Москву, не решился сказать за нее даже слова защиты, хотя часто думал
о ней, но полагал, что она счастлива с любимым человеком, которого его мать пристрастно описывает мрачными красками.
Наталья Федоровна инстинктивно догадалась, что он привез своего друга исключительно для, нее, чтобы показать ему ее, похвастаться ею перед ним, а потому она приложила все старания, лишь бы, что называется, не ударить лицом в грязь, а показать
себя и оправдать, таким образом, его
о ней
мнение.
«Ты
себе представить не можешь, — заключала Мари, — как изменилось здесь общественное
мнение: над солдатчиной и шагистикой смеются,
о мужиках русских выражаются почти с благоговением.
— Нет, уж обойдитесь как-нибудь без прав; не завершайте низость вашего предположения глупостью. Вам сегодня не удается. Кстати, уж не боитесь ли вы и светского
мнения и что вас за это «столько счастья» осудят?
О, коли так, ради бога не тревожьте
себя. Вы ни в чем тут не причина и никому не в ответе. Когда я отворяла вчера вашу дверь, вы даже не знали, кто это входит. Тут именно одна моя фантазия, как вы сейчас выразились, и более ничего. Вы можете всем смело и победоносно смотреть в глаза.
У меня был еще сотрудник, Н.П. Чугунов, который мнил
себя писателем и был
о себе очень высокого
мнения, напечатав где-то в провинции несколько сценок.
Однажды, когда он зазвал меня к
себе в субботу на коньячок, я, разгорячившись и подвыпивши, сказал пламенную речь об угнетенном положении женщины,
о мерзавцах, которые унижаются до того, что, пользуясь своей силой, бьют женщину, мать их детей! Александра Ивановна укорительно поглядывала на Александра Евдокимовича, а он был в полном восторге и утверждал, что сам всегда был этих самых
мнений и что обязательно нужно, чтобы было «равноправенство» женщин.
Чиновники, по его
мнению, распущены и имеют лишь смутное понятие
о государственном интересе; начальники отделений смотрят вяло, пишут — не пишут, вообще ведут
себя, словно им до смерти вся эта канитель надоела.
И в этом я ему не препятствовал, хотя, в сущности, держался совсем другого
мнения о хитросплетенной деятельности этого своеобразного гения, запутавшего всю Европу в какие-то невылазные тенета. Но свобода
мнений — прежде всего, и мне не без основания думалось: ведь оттого не будет ни хуже, ни лучше, что два русских досужих человека начнут препираться
о качествах человека, который простер свои длани на восток и на запад, — так пускай
себе…
Пора человеку узнать
себе цену. Что же, в самом деле, он какое-нибудь незаконно рожденное существо? Пора ему перестать робко озираться по сторонам — угодил ли или не угодил он людям? Нет, пусть голова моя твердо и прямо держится на плечах. Жизнь дана мне не на показ, а для того, чтобы я жил ею. Я сознаю свою обязанность жить для своей души. И заботиться хочу и буду не
о мнении обо мне людей, а
о своей жизни,
о том, исполняю я или не исполняю я свое назначение перед тем, кто послал меня в жизнь.
Надо приучать
себя жить так, чтобы не думать
о людском
мнении, чтобы не желать даже любви людской, а жить только для исполнения закона своей жизни, воли бога. При такой одинокой, с одним богом жизни, правда, нет уж побуждений к добрым поступкам ради славы людской, но зато устанавливается в душе такая свобода, такое спокойствие, такое постоянство и такое твердое сознание верности пути, которых никогда не узнает тот, кто живет для славы людской.
Потом рассуждением: в том, что в конце концов останешься все-таки тем, чем был, и если слишком уважал
себя, то приходится только изменить
о себе мнение.